Excerpt for Компьютерные души. [ Том I. Часть I ]. by , available in its entirety at Smashwords



Н Е  Г о Г о Л Ь

К  О  М  П  Ь  Ю  Т  Е  Р  Н  Ы  Е
Д  У  Ш  И



ОПЫТ КВАЗИНАУЧНОГО ИССЛЕДОВАНИЯ

ПСЕВДОНАУЧНОГО УЧРЕЖДЕНИЯ





Компьютерные души

/ Опыт квазинаучного исследования
псевдонаучного учреждения /

НЕ ГОГОЛЬ

Опубликовано © ПЕНА
на Smashwords



Computare Spirits

/ Experience of quasiscientific research
pseudoscientific Institution /

NeGogol

Published by © ПЕНА
at Smashwords

ISBN: 9781370815609



Copyright  2017 ПЕНА

Счастлив писатель, который мимо характеров скучных, противных, поражающих печальною своей действительностью, приближается к характерам, являющим высокое достоинство человека, который из великого омута ежедневно вращающихся образов избрал одни немногие исключения, который не изменял ни разу возвышенного строя своей лиры, не ниспускался с вершины своей к бедным, ничтожным своим собратьям и, не касаясь земли, весь повергался в свои далеко отторгнутые от нее и возвеличенные образы. Вдвойне завиден прекрасный удел его: он среди их, как в родной семье; а между тем далеко и громко разносится его слава. Он окурил упоительным куревом людские очи; он чудно польстил им, сокрыв печальное в жизни, показав им прекрасного человека. Всё, рукоплеща, несется за ним и мчится вслед за торжественной его колесницей. Великим всемирным поэтом именуют его, парящим высоко над всеми другими гениями мира, как парит орел над другими высоколетающими. При одном имени его уже объемлются трепетом молодые пылкие сердца, ответные слезы ему блещут во всех очах... Нет равного ему в силе — он бог!

Но не таков удел, и другая судьба писателя, дерзнувшего вызвать наружу всё, что ежеминутно пред очами и чего не зрят равнодушные очи, всю страшную, потрясающую тину мелочей, опутавших нашу жизнь, всю глубину холодных, раздробленных, повседневных характеров, которыми кишит наша земная, подчас горькая и скучная дорога, и крепкою силою неумолимого резца дерзнувшего выставить их выпукло и ярко на всенародные очи! Ему не собрать народных рукоплесканий, ему не зреть признательных слез и единодушного восторга взволнованных им душ; к нему не полетит навстречу шестнадцатилетняя девушка с закружившеюся головою и геройским увлеченьем; ему не позабыться в сладком обаянье им же исторгнутых звуков; ему не избежать наконец от современного суда, лицемерно-бесчувственного современного суда, который назовет ничтожными и низкими им лелеянные созданья, отведет ему презренный угол в ряду писателей, оскорбляющих человечество, придаст ему качества им же изображенных героев, отнимет от него и сердце, и душу, и божественное пламя таланта. Ибо не признаёт современный суд, что равно чудны стекла, озирающие солнцы и передающие движенья незамеченных насекомых; ибо не признаёт современный суд, что много нужно глубины душевной, дабы озарить картину, взятую из презренной жизни, и возвести ее в перл созданья; ибо не признаёт современный суд, что высокой восторженный смех достоин стать рядом с высоким лирическим движеньем и что целая пропасть между ним и кривляньем балаганного скомороха! Не признаёт сего современный суд и всё обратит в упрек и поношенье непризнанному писателю; без разделенья, без ответа, без участья, как бессемейный путник, останется он один посреди дороги. Сурово его поприще, и горько почувствует он свое одиночество.

«Мёртвые души». Том первый, глава седьмая

Содержание

ВСТУПЛЕНИЕ

Раздел первый. ВИРТУАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

1.1. Состоявшееся открытие несостоявшегося открытия

1.2. De mortuis out bene aut nihil

1.3. Виртуальный Эйнштейн

1.4. Несостоявшееся открытие состоявшегося открытия

1.5. Курсы молодого бойца

1.6. Без звона служебной посуды

1.7. По обочине меню: «Рыба» заливная

1.8. По обочине меню: «Хот-дог»

1.9. По обочине меню: «Мясо»

1.10. По обочине меню: «Spiritus»

1.11. По обочине меню: «Зубочистка»

1.12. По обочине меню: «Пель-мель»

ПРИМЕЧАНИЯ

Глава 1.1

Глава 1.2

Глава 1.3

Глава 1.4

Глава 1.5

Глава 1.6

Глава 1.7

Глава 1.8

Глава 1.9

Глава 1.10

Глава 1.11

Глава 1.12

ОТ АВТОРА

К благодарному Читателю

К Зоилу



В С Т У П Л Е Н И Е

«Вишь ты, — сказал один другому, — вон какое колесо! Что ты думаешь, доедет то колесо, если б случилось в Москву, или не доедет?» — «Доедет», — отвечал другой.

«Мёртвые души». Том первый, глава первая

Нынче в Институте Киберматики… — Кибермантики?! Да, пусть зазнавшиеся эрудиты ворошатся в своих энциклопедиях, в словарях-справочниках барахтаются без понятия, переворачивая подряд все что?—где?—когда? — ни киберматики, ни кибермантики там не найдут. И стоит ли тому дивиться… Институт, да целый институт, не открывается без базы для профиля соответствующего, — негде и заняться созданием таковой, кроме как в профильном научном учреждении, укомплектованном самым необходимым оборудованием, при соответствующих штатных единицах.

Парадокс, скажите? Ничем не хуже всех остальных: чтобы в какой-нибудь науке нечто открыть, надо сперва открыть эту самую, а не другую какую-нибудь науку.

Не умолчим о гипотезе одного хитроумного американца, с претензией на планетарную значимость: мол, великих идей ровно сто и две (сколько примерно и химических элементов), ни больше ни меньше, а столько человечеству известно. Как раз именно такой фундаментальный компендиум знаний нуждается в профильном учреждении прежде всего; правда, по слухам, институт там давно и благополучно существует и даже процветает. Но данный пример пока единственный, да и случай в науке и природе исключительный, притом далеко не в наших краях — у них в Чикаго. Из всего же сказанного выше, порой (заблуждение, весьма распространенное), выводят как резюме: заведение, де, может называться как угодно, скажем, числиться под какой-то там аббревиатурой, а заняться чем под крышей — это уж вовсе иной вопрос. — Что же, исключения обычно подтверждают общее правило: подобные псевдонаучные заведения имеют лишь некоторое касательство к настоящей и подлинной киберматике.

Настоящее учреждение науки, о котором и стоит вести речь, именуется соответственно предмету интеллектуальных занятий в тех же стенах. —Это не столько авторское кредо, сколько требование математического реализма; а в качестве неопровержимого доказательства представляем наш квазинаучный опыт и прилагаем сей трактат, — хотя последний, такое допускаем, и кому-то сильно захочется обозвать опусом.

Но если невозможно открыть, то хотя бы выдумать… Вот придумали, допустим, ту же кибермистику — и переполох в академическом мире: эта законодательница моды сразу обворожит юнцов, не заставит скучать и заслуженные плеши. В общем, если кибермунтику покуда трудно доверить и бумаге, то проистекающая отсюда кибермультика давно открыта под какой-нибудь престижной вывеской. Это также естественно, как интересоваться проблемами в кибервантике и заинтересовать экспертное сообщество под видом кибермантики, а под киберметику выбить финансы для киберметрики; корпеть над трудами по кибервинтике и вплотную заняться кибервертикой, даже когда многие годы отданы киберстатике; можно увлечься вновь и вновь преобразующейся кибервентикой, и больших энтузиастов (даже фанатов, порой) трудно встретить — кроме случая, пожалуй, кибервиники; по крайней мере можно и попытаться наконец систематизировать всю кибергенику и дальше на стыке наук опять переоткрывать кибервенику, — это означает не одно только расширить все возможные практические приложения кибервистики, заслуживающие отдельного рассмотрения в киберглистике, но и подойти к созданию новейшей отрасли самой кибертроники, не отделимой от мирового научно-технического прогресса, как это на доступном языке объясняется в научно-популярной литературе, всегда имеющейся под рукой у нашего читателя (на что нам остается, понятно, лишь надеяться).

Итак, на основании одной только киберматики, как фундаментальной области, образуется масса полезных практических приложений (мнения ученых разделяются, поэтому и мы не претендуем на полноту всего списка).

Конечно, ни одна из этих наук опытов над бутербродом с маслом не ставит; традиционный научный мир продолжит по-прежнему жевать свой черствый хлеб: словно и не было в помине никакой киберматики. Также и за все открытия, о которых дальше у нас пойдет речь — ответственности перед человечеством, можем определенно поручиться, никому и никогда нести не придется. Хотя, конечно, будем помнить и простое житейское правило: никогда не говорите «никогда».

— Однакож… ни темы тебе открыть, ни тему тебе закрыть. Буквально какая-то кибермистика...

— А вот… в ПИК…

— Ага, конкретная наука все-таки подразумевается?

— При Краснознаменном…

— Прекрасно или перекрасно… знаменном?

— Да будто всё в прикладном…

— Это в смысле… прямом или в переносном?

— В прямом, понятное дело… в Прикладном самом настоящем.

— А-а, в настоящем?.. Совсем другой коленкор…, — (эрудит обретает почву под ногами), — Стало быть, в Прикладном: там, говорят, и творится…

— Да, всякое творится…

— Ну, раз в Прикладном, как уж водится…

— Да, проводится…

— Так-так мероприятие… и новенькое обещается, у вас там в Прикладном?..

— Новенькое-то обещается... да, новенького в том нет нечего. Нынче в ПИК — Прикладном Институте Киберматики, Краснознаменном — проводится очередное плановое мероприятие: Заседание Ученого Совета. Проще говоря, собирается начальство всех мастей — выяснять отношения и вести тяжбы. Такие ЗаУСы здесь не впервой, что в новинку — сор из избы выносят.

А народу, институтскому-то, и такие новшества по вкусу пришлись. Да еще и по нраву; какая-никакая, а расслаба (не скажем, что потеха) — в четырех казенных стенах. Чем за дисплеем глаза мозолить или тут же в лаборатории с паяльником потеть — добрать еще с утра отнятое режимом, а повезет, так и вовсе разнежиться, растягивая послеобеденную осоловелость: еще часов парочку, хотя бы, прихватить-придавить в плюшевых креслах, потягиваясь под убаюкивающий перезвон выступлений. Проходит сие действо обыкновенно в одном помещении, облюбованном еще первыми аборигенами киберматики — в актовом…

— В Актовом? А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее…

— Ну, в том большом зале, что по пути к институтской ГБ-шке (Главной Библиотеки — для тех, кто покуда овладевает местной топонимикой и заодно обучается здешнему фольклору).

— Да-да, припоминается … к ГБ-шке по пути… Однакож и описаньице, при рекогносцировке на местности, никому не помешает. В одном предложении обо всём. Организуете? Текст в одно предложение и нас вполне бы устроил…

— Такое описание? Чего проще…

Воспользуемся подвернувшейся оказией, войдем в этот фешенебельный уголок, предусмотрительно укрытый от прямого солнечного света; туда, где в фойе, многоквадратнометровом, вдоль остекленных сторон периметра зеленеет абсурдная экзотика кадочных растений, нечувствительным к нанопыли и всюду проникающим технологическим запахам, и тут же витрины с помпезными реликвиями и тяжеловесной атрибутикой, с привкусом официоза: почетные и переходящие, престижные и памятные, за достижения и в ознаменование (призы, вымпелы, грамоты) — лучшие отмечены, поощрены и награждены, лауреаты поздравлены и юбилеи не забыты (на «Доске Почета»); уделим долю внимания и таблицам показателей, графикам динамики роста, прочей деловой чепухе, которой никто никогда не читает, но какая считается неотъемлемой частью научно-производственного интерьера, также как, впрочем, и дешевенькие эстампы или вовсе дилетантские поделки, предназначенные скрадывать, да и только всего, дышащее отделочным известняком незаполненное пространство на стенах; а киоск, где завсегда институтская многотиражка? — притулился здесь же невдалеке… и совсем близко отсюда, из фойе прямо рукой подать (никому не секрет: это прямо за двустворчатой дверью, всегда зашторенной и вечно запертой на зубчатый ключ) — административный этаж (вход туда не со двора — с отдельного подъезда на улице); — там не сотрясают воздух ораторы, но иногда едва слышно звучат симфонические аккорды, признак священнодействия — круглосуточного и непрерывного: в тишине как бы присутствует весомость таинства, непостижимого, совершаемого за массивными двойными дубовыми дверьми, от которого рекреации кажутся еще просторней и светлее; здесь и дышится по-особенному, как и подобает в храме науки: прохлада и свежесть, благодаря неусыпному бдению кондиционеров, по статусу помещения — блаженное пространство для полета мечты и благорастворения воздухов, — последнее качество, реально ощутимых нормальных условий бытия, значительно упорядочивает сложнейший мыслительный процесс, столь необходимый для плодотворной жизнедеятельности действительных членов и членов-корреспондентов; и уже поблизости от дирекции, в знаменитом коридоре, только и поскрипывает драгоценный паркет, поочередно — то слева, то справа — на легендарную ковровую дорожку со строгих стен взирают классики, с обыкновенной для великих укоризной: из бронзового обрамления приглядываются к предметам, прислушиваются ко всякому постороннему шороху, исследуют или отстраненно чему-то внимают, с едва уловимой иронией в складке на губах — и, остается только довообразить, как в этот же момент сорвется именно с тех молчащих уст единственный вопрос: о себе в науке (искусстве) и об искусстве (науки) в себе.

А действительно: всё ли правильно совершается в храме науки; делается ли всё во имя торжества метода и ради прогресса? — дабы и в самом этом святилище становилось всё светлей и чище (об истине и помышлениях, заметьте, тут идет речь), — покуда сюда, в гигантскую идеально зеркальную грань, озорно поглядывает наше косматое Светило и весело брызжет лучами насквозь через все жалюзи под той же высокой и плоской крышей…

Проникнем и мы туда — под вспученное, застылое, в себя само перетекшее объемно вылитое и вот окаменевшее, изворотливой тягучестью воображаемых форм, нависнув над вздутыми s-подобными консолями — под этот архитектурный слепок коллективного бессознательного в массивном обрамлении, сквозь хрупкий стеклянный подъезд приземистого корпуса, облицованного желтым туфом и еще каким-то розовым известняком, внутрь параллелепипеда, странным образом прилепленного к остову главного корпуса, взмывшему под облака.

Круто, громоздясь один на другой, ряды кресел взбираются по головокружительному амфитеатру наверх, ближе к волшебному хрусталю, к парящим в море света ажурным пятиугольникам: расположимся под теми же осветительными приборами — где-нибудь повыше на подкове, удачно замкнувшем сцену параболоиде. И не станем раздвигать полотнища гигантов-занавесов: «Кина не будет!» — шутят завсегдатаи этой Залы. Нет и рампы, привычного атрибута сцены. Да, нужна ли тут и сама сцена? Современный театр не нуждается в такой условности; а разделение на актеров и зрителей считается относительным, как и весьма многое в подлунном мире.





Р а з д е л  п е р в ы й

ВИРТУАЛЬНЫЙ ИНТЕЛЛЕКТ

Какие искривленные, глухие, узкие, непроходимые, заносящие далеко в сторону дороги избирало человечество, стремясь достигнуть вечной истины, тогда как перед ним весь был открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине, назначенной царю в чертоги! Всех других путей шире и роскошнее он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями; но мимо его, в глухой темноте, текли люди. И сколько раз, уже наведенные нисходившим с небес смыслом, они и тут умели отшатнуться и сбиться в сторону, умели среди бела дня попасть вновь в непроходимые захолустья, умели напустить вновь слепой туман друг другу в очи и, влачась вслед за болотными огнями, умели-таки добраться до пропасти, чтобы потом с ужасом спросить друг друга: «Где выход, где дорога?» Видит теперь всё ясно текущее поколение, дивится заблужденьям, смеется над неразумием своих предков, не зря, что небесным огнем исчерчена сия летопись, что кричит в ней каждая буква, что отвсюду устремлен пронзительный перст, на него же, на него, на текущее поколение; но смеется текущее поколение и самонадеянно, гордо начинает ряд новых заблуждений, над которыми также потом посмеются потомки.

«Мёртвые души». Том первый, глава десятая



Глава 1.1

СОСТОЯШЕЕСЯ ОТКРЫТИЕ
НЕСОСТОЯВШЕГОСЯ ОТКРЫТИЯ

— Позвольте вас попросить расположиться в этих креслах, — сказал Манилов.

«Мёртвые души». Том первый, глава вторая

Научно-производственное совещание входило в привычную колею, а посему и подкова Актового уже была заполнена. Такой порядок заведен в Краснознаменном Институте с незапамятных времен, и никто как будто не собирался его переменять.

Кто сидел поближе к сцене, то есть внизу под президиумом, с деланным видом помечали что-то в прихваченных блокнотах; подальше — не особо скрываясь, а то и демонстративно, развернули газеты, отдавая сегодня предпочтение свежей институтской многотиражке; предусмотрительные сотрудницы как всегда захватили с собой вязание, молоденькие секретарши и лаборантки, разложив свой хитрый аксессуар, прихорашивались, пуская игривых зайчиков зеркальцем, или вовсе, уже стрекотали без умолку где-то на галерке, облокотившись на пюпитр, — привычная деловая атмосфера порождала ровное гудение, иногда аудитория чуть резонировала; как бывает, когда полчище мух, невесть как попавших жарким июньским днем в комнату, носятся по пространству в поисках выхода, натыкаются на предметы, стукаются и жужжат у оконного стекла, и вся такая возня собирается вкупе, складываясь в характерный и обычно хорошо узнаваемый звук. И вот поверх струнных разливалась партия свирели.

Ab initio, 1 позвольте мне напомнить, кому мы обязаны этим понятием — Алгоритм. Величие аль-Хорезми, как мыслителя, по сравнению со всеми, кто также бился над задачей автоматизации вычислений, состоит всего в единственном смелом шаге… Впрочем, еще прежде, чем об этом говорить подробно, одно замечание сделать необходимо. Поскольку всё есть цифровые компьютеры, то и наш мозг — тоже. Наш мозг является цифровым компьютером; создается впечатление, что мы имеем дело с превосходным вычислительным устройством. Мы все, безусловно, просто конкретные экземпляры биологической реализации некоторых весьма сложных алгоритмов, в принципе мало чем отличных от компьютерных. Это медицинский факт!

Тот, который стоял на кафедре, возвысившейся над первыми рядами чуть обозначенного партера, на месте отсутствующей оркестровой ямы, заметно старался расположить к себе аудиторию и, пожалуй, имел успех: не один только его приятный своими модуляциями и наполненный обертонами голос, но и привлекательная наружность, манеры не без некоторой изящности и, конечно же, костюм элегантной линии с безукоризненным галстуком — все, кажется, мужские прелести предусмотрели какое-то участие в этом деловом рандеву. Другие подробности в описании докладчика по-видимому излишни на данный момент: немного спустя, вязкая патока, которую источали эти уста, становилась на вкус столь приторной, что поневоле приходится помянуть благодарным словом прошлого директора (лет пять как приказавшего долго жить после сахарной болезни), а затем из тумана памяти обязательно возникнет гоголевский Манилов: персонаж еще и тем знаменитый, что сразу не захотел отказать одному бывшему херсонскому помещику в деликатном деле, услугой за услугу, — так что всех, заинтересованных в прикладной физиогномике, можно смело отсылать к страницам бессмертной классики в первом томе поэмы о «душах». Самого Павла Ивановича Чичикова не каждый из наших читателей сразу бы заметил; зато мы уже давно за ним наблюдаем. Без всяких сомнений, только он мог сегодня возглавить президиум и воссесть в центре предлинного стола: слушать доклад с таким выразительным вниманием и одновременно грациозно при этом повернуться к секретарю ухом. Ухом, такой безукоризненно правильной формы (данной теме когда-то даже специально был отведен целый «подвал» в многотиражке), что, не стоит даже и сомневаться: именно эта самая гармонически развитая раковина, идеальных пропорций, однажды была запечатленна в гипсе и на бесчисленные экземпляры слепков размножена, — дабы на штудиях могли ученики старательно перерисовать в необходимом масштабе или даже искусно раскрасить акварелью в нежно розовые тона. Оборотившись, чтобы подставить столь знаменитый ушной завиток, Чичиков внимал шепоту личного секретаря, довольно близко склонившегося над слуховым отверстием; как и полагается для сего рода деятельности, секретарь был примерно прилизанным, в застегнутой на все пуговицы костюме-тройке; казалось, он и родился в этой самой должности, дома при ней же состоит, а поэтому его дети знают как надо относиться к паркету и ходят в таких же аккуратных костюмчиках, обязательно все коротко подстрижены и непременно надушенные безо всякой меры мужским одеколоном «Саша».

Доклад тем временем равномерно и непрерывно струился из маниловских уст, воспаряя, ажурно тонко вился по волюте капителей ионического ордера, ластился к высокому потолку залы и там выстилался по концентрическим поверхностям плафона; наконец, тот же сладкий, чуть приташнивающий на вкус, туман садился по рядам амфитеатра, еще и еще придавливая аудиторию к спинкам кресел, обитых недорогим плюшем, — а Манилов так и не менял взятой позы: возвеличивался над кафедрой-трибуной, то ли опершись на свой постамент обеими руками, пошире расставленными и не сгибавшимися в таком положении (впрочем, так могло лишь только представляться — глядя из амфитеатра), то ли ухватившись с двух сторон за полированные бока предмета, как покрепче и насколько позволял этот реквизит сцены; и подойди кто-либо, допустим, слева и справа — как бывает, когда выпроваживают с трибуны — то пришлось бы, ей Богу, такой персонаж транспортировать вместе с тяжелой дубовой кафедрой.

— Итак, аль-Хорезми… он соединил вместе эти обе традиции, уже существующие в его время. С одной стороны — с глубочайшей древности, так сказать ab ovo, 2 к математике подходили ad litteram, 3 вроде к собранию по себе обособленных приемов ad libitum, 4 ad usum, 5 то есть «фокусов» и «чудес», поражающих воображение всякого дикаря от науки, — ибо даже такое тривиальное для нас действие с числами, как извлечение квадратного корня, тогда представлялось невежественному народу как магия ad hominem 6 — некая манипуляция ad modum, 7 доступная лишь одним посвященным: так сказать lege artis. 8 С другой стороны — в известном смысле altera pars, 9 что впоследствии уже Декарт сформулировал как: cogito, ergo sum 10 — вполне лаконично. Это знание «ради него самого», культивированное в Древней Греции еще post nominum memoriam 11 взаимосвязанная система сведений, образующих некую единообразную совокупность — не без pele-mele 12 иногда. И вот — ex oriente lux 13 — совершилось в IX веке, именно тогда Абу Джафар Мухаммад ибн Муса аль-Хорезми, соединил оба этих направления и так поднялся сразу над обеими традициями. По сути же им был осуществлен процесс виртуализации — каковой мы вправе называть и синтезом, ибо число «два» уже являет в себе всю диалектику в свёртке.

Могут, конечно, и мне попенять: вечно вы носитесь с этим аль-Хорезми! Мол, современная двоичная система была описана только в XVII веке Лейбницем, который, в свою очередь, уже знал о «Книге перемен» китайцев; он же построил настоящий арифмометр, первый двоичный аппарат, где все операции вычислений производились с поворотом единственной рукоятки. И прежде, чем дальше говорить о полезных аспектах развития алгоритмики в свете новейших достижений киберматики, позволю напомнить коллегам: автором в науке считается не тот, кто первым сказал «А», а кто первым скажет «Я», — так, кажется, гласит наш институтский фольклор?

Здесь лицо докладчика растворилось в приторной гримасе:

— Таково editio princeps 14 для алгоритма, пока лишь некоей вербальной интерпретации для будущей симфонии науки и искусства..., — ладонь левой руки докладчика оторвалась от кафедры и отрепетированным движением оказалась в том самом месте на груди, где у людей обычно находится сердце. — …аккорда, где внятно звучит forte 15 всей темы киберматики и угадывается уже провозвестие грядущего grandiozo 16 — типу новейшего, компьютерного мышления.

Персонаж на кафедре обозначил нечто из разряда поклонов, в сторону президиума:

— …мышления четкого, последовательного, молниеносного и, естественно, не лишенного некоторой licentia poetica,17 — отвечающему динамике двадцать первого века качеству и проявленному в своей наивысшей форме сегодня, пожалуй, только в единицах особо одаренных ученых и организаторов науки.

Манилов повторил то же церемониальное движение, уже обязав свою правую кисть.

— Уместно тут сказать несколько слов и об алгоритме с так называемым оракулом (с пророком, если пользоваться библейским языком). Еще до оформления киберматики в самостоятельную науку (об организации Прикладного Института в те времена не могли даже и помечтать), находились отдельные корифеи, особенно продвинутые в области мыслительных операций. Тогда же эрудиты, в подавляющем своем числе, только лишь покусывали губы от зависти, поскольку интеллект такого оракула представлялся им вещью в себе». Однако нашлись дилетанты, и те все-таки подсуетились — они «окрестили» феномен компьютерной интуиции на свой собственный вкус: оракулом или пророком. И дальше каждый эпигон, в меру своего развития, творил культ личности по уже заданному образчику; так во все дремучие века определялся или оценивался этот мощнейший инструмент управления и саморегуляции в развивающейся Системе. К нашему времени сам феномен довольно основательно изучен: не вдаваясь в детали, напомню только о рекурсии В.И.,18 то есть переносе управления в Системе на параметры самой Системы — той же рефлексии, обязательного атрибута мышления. Наивысшая форма рекурсии В.И. определяет весь вектор целей для предиктора-корректора (оракула или пророка — на языке религии), а в предельном случае — запускает механизм ПОДВИЖКИ в целом всего В.И. Именно последнее и обуславливает появление мессии от науки: возглашающего всему миру о принципиально новой парадигме развития. Эту функцию в период неорганизованной познавательной деятельности считали прерогативой исключительно мозга одного человека даже и самые передовые умы в науке — и все они, на то и адепты прогресса, знали как зовут этого человека... шутка. (На сей раз Манилов только слегка обозначил движение своей правой кистью).

Sapienti sat 19 — говорили древние. Уважаемые коллеги по цеху, эту высокую кафедру я занимаю не ради того, чтобы отсюда провозглашать лозунги: salus populi suprema lex esto.20 Хотя перед лицом президиума мне не стыдно сказать: благо народа (нашего, разумеется, компьютерного) — высший закон.

Однако прежде, чем нацеливаться на масштабную историческую перспективу, надо договориться и о самой процедуре, как нам выстраивать во времени факты, а не слепо выдергивать, пользуясь правилом divide et impera,21 — оставим это занятие на совести племени гуманитариев, — от нас естественно ждать применения аппарата строгой математики для правильной градуировки исторического маршрута человечества, а если потребуется, то и радикальных корректировок по всей хронологической шкале. Говоря иначе, истинное понимание этапов развития земной цивилизации, как общего эволюционного процесса, элементарно сводится к нашей профессиональной оценке степени особой зависимости фактов и явлений каждого исторического периода от способов хранения, передачи, а самое важное — способов переработки информации.

Сами носители закодированного мироощущения исподволь формировали новые типы homo sapiens,22 диктовали законы и предопределяли правила общежития: папирус (береста), пергамент и, предел мечтаний — бумага — создавали Читателя и ему присущие разновидности антропоморфного сообщества; электромагнитное поле (по проводникам, затем в эфире) — Радиослушателя и Телезрителя; наконец, дискретная «математика» (хард и софт компьютера) породила на свет нечто принципиально новое — Пользователя, существо доселе невиданное. На этой же хронологической шкале, тонкой засечкой, заметной лишь вооруженному глазу современного ученого, запечатлелся и поворотный пункт всей истории человечества — в момент запуска первого в мире вычислительного устройства, наделенного способностью хранить и перерабатывать программу: закодированный план предстоящей работы. Естественно, в глазах публики событие это не выглядело столько эффектно, как взрыв ядерного устройства. А тем более никто тогда это не воспринимал как чудо in saecula saeculorum 23 — рождение первого агрегата, способного на reflexio 24. То была лишь интродукция, лаконичная увертюра к будущей симфонии человека и машины. Еще рано было тогда говорить о рекурсии В.И. в масштабе всего человечества, но уже явилась эта точка опоры — перевернуть мир — устройство, способное к рефлексии: метода сбора данных и обязательного атрибута интеллекта, которую еще в период стихийной познавательной деятельности даже и самые передовые представители науки и прогресса считали прерогативой исключительно мозга одного человека… и все они знали, как зовут этого человека (пардон, шутка).

Итак, мы обошли по кругу и вернулись в исходный пункт… к началам всей будущей киберматики. Рефлексию можно развить и сделать методом науки!

Черед настал, и мы приступаем к самому алгоритму; дальше речь пойдет об этом главенствующем методе, пригодном к решению абсолютного множества частных задач и предназначенного для употребления людьми, в специальной науке не сведущими, зато способными придерживаться ряда четко очерченных правил, ad exemplum, так сказать, — за объектами такого свойства закрепилось и особое наименование, неброское: исполнители.

Ou natural 25 мозговую деятельность homo принято дифференцировать — по современной трактовке — соотнося к левому и правому полушариям головного мозга. Киберматика, отдавая свою дань классической психологии или новейшей соционике, развивается на основе своих собственных принципов; объект, которому предписывается функция исполнителя, вместе с тем наделен и качеством субъекта управления со способностью в своей предметной области различать «конструктивное» и «неконструктивное»: tertium non datur,26 — одновременно не утрачивая и способности к tertius gaudens.27 Ясно, что в обычной арифметике установить что есть первое, а что есть второе не представляет особенного труда, в конструктивности всегда можно убедиться, если поставить численный эксперимент: ведь нам это хорошо известно, что натуральное число и есть элементарная конструктивная форма.

Манилов развернулся всем корпусом, но вместо того, чтобы оторвать наконец от кафедры руки, оратор прицелился прямо в потолок своим белым, словно накрахмаленным, подбородком; таким заготовленным приемом любопытные глаза аудитории направлялись под свод к магнетической цепочке из литер на плафоне:


+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+1+…


Эти никелированные криптограммы, на плафоне оттиснутые по узким бордюрам, замыкались краями в концентрических вдавлинах потолка, — чем заметно сглаживали общую прорисовку теней в интерьере Залы. Надо также сказать, что неформальную «прописку» в институт (помимо Отдела кадров) программисты осуществляли именно здесь; а при массовых мероприятиях завели обыкновение играть «на интерес», по своим особенным правилам составляя хитроумный алгоритм и производя суммирование последовательности уже на калькуляторе.

— Отсюда имеет место двоякое отношение к числу: прежде всего, имеется большая практика обращаться с числом как с «конструктивным» объектом — под видом цепочки символов и формальных правил; независимо от того, и количественная сущность обладает свойствами, которые выявляются в ходе математического эксперимента или не выявляются, — итак, самое число остается при любом таком раскладе в некоторой степени и «неконструктивным» объектом. А я добавлю еще, что и субъектом, в определенном смысле: производя даже самые заурядные калькуляции, вместе с обретением разнообразных навыков вычисления, мы невольно наделяем субъективным бытием некоторые числовые значения и закономерности — то есть порой, по своему произволу или совсем невольно, мы одушевляем в числе какую-то метафизическую сущность, что еще недавно нам представлялась лишь только сухими колонками цифр.

Наш сверхрассудочный синтез не есть нечто невиданное и неожиданное для науки. Еще в Средние века эти новые арифметические сущности именовались «numeri ficti, выдуманные числа» или, — в Liber abaci 28 Леонарда Пизанского, относящейся к 1202 г. — «numeri surdi, глухие числа» и вовсе не рассматривались за числа. Впервые только в «Arithmetica integra» Михаила Штифеля, изданной в Нюренберге в 1544 г., им придано условное значение чисел и соответственное имя «numeri irrationales», причем Штифел заявляет, что «irrationalis numerus non est verus numerus», т. е. что «иррациональное число не есть истинное число». А и сегодня в учебниках алгебры важно заявляется, что хотя де извлечь корня квадратного из 2-х нельзя, но всё-таки и т. д.

Это же школьное разделение, между «конструктивным» и «неконструктивным», применяется и к любым алгоритмическим объектам — в результате несложного обобщения; при единственном условии, что для конкретной цифровой машины положительно разрешена Проблема останова. Для меня лично последнее означает: на какое-то время надо позабыть об аспектах квантового параллелизма (исключительная тематика новой экспериментальной лаборатории), чтобы заняться плановой текучкой. Однако, пока давайте вместе с вами еще помечтаем.

Когда в своем вычислительном экперименте мы дело имеем с алгоритмом, на каком-то этапе совершенствования его логической структуры, конструктивное количество объектов предстает в качестве «разумной субстанции», а мы тогда еще ясней понимаем: способ физического воплощения количественной сущности не играет никакой принципиальной роли. Допуская, что структуры наших алгоритмов есть лишь только одна проекция неких потусторонних сущностей, никак не связанным с конкретной физической реализацией, конечно, нами подразумевается платонистическая вневременная реальность — для математических объектов. Beati possidentes,29 — при накоплении достаточного конструктивного количества на регистрах, квантовый параллелизм переводит операционный процесс в необходимое качество первичного киберматического продукта. Пока наши ведущие теоретики уперлись лбами в проблему Большого (полного) Перебора, роль повивальной бабки, позволяю себе банальную параллель, придется выполнить нам, коллеги, — уже по самому факту нашей профессиональной пригодности.

Итак, мы искали некоторое число, а оказалось, что нет числа, которое удовлетворило бы условиям задачи: это значит то и только то, что в ходе решения мы наткнулись на стену. В круге тех операций, которые знает обычная арифметика, нет выхода из нашего затруднения. Эти операции ведут к такому результату, который уже не имеет смысла, если не порвать их круга; а если его и не порвать, то данная комбинация нарушает цельность самого круга, производя внутреннее разрушение и опустошение. Так — и вообще: рассудочные операции ведут к таким комбинациям, которым нет уже места в среде своих производителей и которые требуют разрыва рассудочной области, чтобы родиться в новый, дотоле невиданный и немыслимый мир. Выход достигается лишь созданием по-ту-сторонних, трансцендентных для круга данных операций арифметических сущностей, которые невыразимы уже в конечных символах, но ими постулируются, их обосновывают и им придают новый, высший смысл. Всякий такой раз, когда мы «накачиваем» некоторым количеством «софта» первичный объект и так приближаем трансцендентные сущности алгоритмов к требуемой кондиции В.И., то на выходе вычислительного эксперимента и получаем новое качество — первичный математический продукт по факту! Насколько серьезно мы должны воспринимать такой вид существования — другой вопрос, но готов ли кто-нибудь указать действительные границы той же «реальной» нашей реальности? Ведь и связь так называемых «действительных» чисел с физическим миром не столь убедительна, как то кажется людям несведущим — зато нам превосходно известно, что реальность континуума основана на математической идеализации, не имеющей ясного априорного обоснования в природе; и нам покуда не ведомо, какие еще логические и математические операции способны выполнять реальные физические системы (возможно, включая сюда и человеческий мозг), даже когда те подчиняются точным физическим законам.

Но главное, что наша смелая гипотеза относится не только и даже не столько к численный алгоритмам, как таковым. Из повседневной киберматической практики нам доподлинно известно: конструктивные объекты ведут себя как «стадные образования», составленные из сходных элементов. Эти скопления естественно будет назвать «стадами», «роями», подходящими эпитетами здесь могут быть также «косяк» или «стая», тем более «выводок». Мы, тем не менее, предпочитаем пользоваться нейтральным словом: «ассоциации». Этот термин толерантен и не зоологичен, наряду и с другими — из основных: «ансамбль», «агрегат», или из подсобных: «секция», «группа». Все-таки об этической корректности определений не стоит иногда забывать.

Как говорят старики: пока кого-то не научил, и сам ничему не научился! Когда «креативный» исполнитель переходит от фактов к их осмыслению, то использует логику, индукцию и дедукцию — процесс называется абдукцией; затем тот же субъект совершает обратный путь — аддукцию, выверяя свои модели, гипотезы и теории на объектах окружающей действительности. Обе эти операции — уже сугубо людская прерогатива. И точно такая же привилегия, как обучать отдельных, особенно выдающихся из «агрегатов» или сразу «ассоциациями». Docendo discimus 30 — это на качественно ином уровне и активно выражать свое видение объективной реальности, данной нам в ощущениях; только тогда и «агрегаты» исполнителей в «ассоциациях» через пять алгоритмизированных чувств способны проникаться неведомым покуда им чувством шестым — компьютерной интуицией.

Все пути развития — через управление и новое развитее способов переработки информации, — magister dixit.31 Пардон, но мессиями в науке не рождаются, ими становятся избранные и, добавлю, не без некоторой протекции лаборатории, руководить которой мне доверило руководство. В том смысле, что этих же самых счастливчиков из обыкновенных исполнителей продвигают наверх те или иные механизмы (обусловленные рефлексы) развивающегося В.И., в том числе и наша с вами коллегиальная деятельность в этих стенах.

Итак, мы подошли к объекту исполнитель с практической стороны: алгоритмы, в свою очередь, способны иметь дело только с другими конструктивными объектами. Соответствующие типы исполнителей и развивались как продукт сложнейших информационных процессов, пока не стал возможен качественный технологический прорыв к созданию «агрегатов», способных интеллектуально взаимодействовать со Средой, — и всё посредством высокоорганизованной системы получения, хранения и переработки информации. Слово и есть важнейший и вполне закономерный продукт киберматических процессов; одновременно это средство, повод и цель в эволюции информационных структур, в которую каждый из нас вносит свою посильную лепту.

Docendo discimus! 32 Таким быть должно отношение к своим обязанностям каждого научного работника, независимо от его профиля. Таково и мое, кстати сказать, profession de foi.33

— Товарищ Манилов? — Бархатный баритон Чичикова ворвался под своды Актового зала. Еще минуту назад он отпустил секретаря, и оставался сидеть на своем стуле в президиуме: в настоящий момент его мясистый палец постукивал по микрофону на столе. — Меня слышно?… Имеется одно замечание, как раз по текущей тематике… Воплощая в жизнь Виртуальный Интеллект, мы всё в большей степени соединяем предмет научных изысканий с собственным философским осмыслением объективной реальности окружающего нас мира: это не только позволяет нам создавать качественно новый ВИП, но и таким образом постоянно поднимать интеллектуальную планку для все новых задач, которые затем мы способны куда более успешно решать. И в то же время растет удельный вес этической составляющей в работе коллектива в целом… Одни лишь манипуляции «агрегатами» не могут составить высшее удовлетворение для творческой личности: программирование для нас только средство для развития, универсальное и доступное, а конечная цель — совершенствовать свой интеллект. И может ли тут быть лучшим подспорьем, чем персональный компьютер!

Считаю так: если программист не размышляет о своей работе двадцать четыре часа в сутки, то он не соответствует занимаемой должности, так как занимается не своим делом! Кому-нибудь это не понятно?.. Слушаем твой доклад дальше…

Манилов: — Давайте, переведем этот же вопрос в иную, злободневную плоскость. Сегодня, когда быстродействующие вычислительные комплексы занимают уже прочное место в быту, немного найдется тех, кто ставит под сомнение практическую полезность исследования формальных операций, интересовавших прежде узкий круг одних математиков. Но вряд ли кому-то из нас, профессионалов, кажется, что и дальше такое будет продолжаться. И многим, кто собрался сегодня в этом зале, абсолютно ясно: вычислительным мощностям нужен принципиально другой интерфейс — Супер-интеллектуальный! Это должен быть универсальный имитатор, не обремененный старыми аппаратными привязанностями, но и в то же время операционалист, не отстраненный от вычислительного процесса в любой конфигурации реального времени и прикладной области. Развитый механизм синтетической речи представляет здесь буквально насущную необходимость, поскольку нас может интересовать именно изделие с развитой вербальной способностью, в такой степени, которая обычно относится к исключительной сфере умственной деятельности человека. Существует одно предание о пражском раввине…

— Минуточку… — (теперь Чичикову не потребовалось стучать по микрофону). — Самое короткое резюме… Горячим головам иногда свойственно забывать о человеческом факторе в науке. Это им мешает улавливать глубокие различия терминов «информация», «сообщение» — с одной стороны, и термина «сигнал» — с другой. Первое по праву принадлежит компетенции Программистов, второе сфера — Исполнителей, в каковой роли приходится и нам быть, увы, в силу тех или иных виртуальных обстоятельств: всем без исключения, и Генеральному Директору в том числе, постоянно приходится заниматься такой рутиной: хранить, обрабатывать и передавать одни лишь только сигналы. В качестве Исполнителей мы обязаны реагировать на заданную заранее последовательность «сигналов», если не хотим «портить отношения» со своей «операционной системой»; когда же мы получаем привилегию Программиста, ведущего или даже главного, то наше мышление гибко перестраивается для необходимой формы деятельности.

Какой, товарищи, мы тут должны делать вывод? А такой. Не нужно шарахаться из одной крайности в другую: ни становиться на опасный путь голого отрицания — активное участие Машины в созидании нового Знания уже факт киберматической реальности мира; но и питать не надо преувеличенных надежд, будто Машина за наши просчеты должна еще и отдуваться.

С одной стороны подбрасывают: «Да! Машина должна иметь приоритет перед Программистом», — с другой: «Нет, Мы против Виртуального Интеллекта вообще»; и обвиняют нас во всех возможных смертных грехах…

Мы же говорим: «Хотелось бы, но…» — и действуем! Да, мы действуем. Ввели в оборот диалоговые системы, успешно экспериментируем с интерактивным режимом, реально изменяем масштабы и уровни участия Машины в системах управления — так на практике подтверждаются выводы теории о Виртуальном Интеллекте, поскольку одна за другой стирается грань между системами машина-человек-машина и человек-машина-человек.

Создание мыслящих «агрегатов» властно требует от нас умной, я бы сказал элегантной работы, хорошо взвешенного профессионального подхода, наконец, даже и умеренности в своих собственных чувствах. А для такого рода деятельности домината (как критерий при верификации правильности всех наших усилий) — лежит в этической области; сюда же приводит проблема создания интеллектуального интерфейса: ибо иначе нельзя оценивать сплав науки, философии и эстетики. Как раз здесь именно находится искомая нами точка пересечения: с одной стороны, наших интересов как ВИП-специалистов — с другой стороны, как адептов движения, считающихся профессионалами в области совершенствования человечества… А теперь, Манилов, слушаем твое это предание…

Манилов: — De mortuis out bene aut nihil! 34 О пражском раввине, создателе глиняного Голема, я сделаю отдельное сообщение…

После небольшого переполоха, публика на подкове угомонилась, что Манилов принял за благоприятный знак и проворно переложил в низ папки какие-то бумаги из доклада.


В ОГЛАВЛЕНИЕ

Глава 1.2

DE MORTUIS OUT BENE AUT NIHIL

— Фемистоклюс, скажи мне, какой лучший город во Франции?

Здесь учитель обратил всё внимание на Фемистоклюса и, казалось, хотел ему вскочить в глаза, но наконец совершенно успокоился и кивнул головою, когда Фемистоклюс сказал: «Париж».

— А у нас какой лучший город? — спросил опять Манилов.

Учитель опять настроил внимание.

— Петербург, — отвечал Фемистоклюс.

— А еще какой?

— Москва», — отвечал Фемистоклюс.

— Умница, душенька! — сказал на это Чичиков. — Скажите, однако ж... — продолжал он, обратившись тут же с некоторым видом изумления к Маниловым. — Я должен вам сказать, что в этом ребенке будут большие способности.

— О, вы еще не знаете его! — отвечал Манилов. — У него чрезвычайно много остроумия. Вот меньшой, Алкид, тот не так быстр, а этот сейчас, если что-нибудь встретит, букашку, козявку, так уж у него вдруг глазенки и забегают; побежит за ней следом и тотчас обратит внимание. Я его прочу по дипломатической части. Фемистоклюс! — продолжал он, снова обратясь к нему, — хочешь быть посланником?

— Хочу, — отвечал Фемистоклюс, жуя хлеб и болтая головой направо и налево.

«Мёртвые души». Том первый, глава первая

Манилов: — Значит, это вроде лирического отступления… de mortuis out bene aut nihil! 35 О пражском раввине Льве бен Бецалеле, создателе глиняного Голема, ходят легенды. Сегодня к его надгробию (там обозначены даты 1512-1609) в Праге стекаются паломники со всех концов мира, люди разных вер и национальностей.

До сих пор остается загадкой, какой именно властью он обладал над живой и неживой материей, но иудеи почитают его, как одного из величайших чародеев всех времен. В 1592 он был уже принят в Праге Рудольфом II, став затем и личным другом императора — покровителя алхимиков, философов и мистиков. Однажды, каким-то магическим способом, Бен Бецалель сумел во время большого пожара спасти библиотеку императора, а позднее, во время военного парада, одним словом остановил понесшего коня Рудольфа II. И вот раввин сотворил себе раба. Чтобы оживлять этот «агрегат», хозяин вкладывал в рот своего «изделия» записку с каббалистическим именем древнееврейского божества, по роду занятий раввину известное. Глиняный раб изготовлен был с единственной целью: наконец избавиться от бесконечных упреков сварливой женщины — ее, видите ли, выводил из себя муж, Бен Бецалель, который с утра до вечера корпит над своим пухлым, пыльным Талмудом и вечно увиливает от работы по дому. Бен Бецалель был главным раввином в Праге; кроме преподавания Талмуда и толкования Торы, он был выдающимся мыслителем и ученым своего времени, обладал глубокими знаниями в математике. Голем был им запроектирован только как дровосек и водовоз: размышления о вечном и такого рода работа несовместимы, тем более по субботам. И вот работник такой: сильный, послушный, никогда не устававший. И много бы отдали некоторые наши ВИП-специалисты, дабы только заглянуть в некоторые теоретические выкладки старика. Наверняка товарищу Бенцалелю Льву, уж и не знаю как величать по отчеству, нашлась бы и приличная должность в одной из наших институтских лабораторий (естественно, на первых порах со скромным окладом); при том условии, конечно, если старого раввина наши кадровики не «зарежут» по возрасту.

Но рассмотрим в подробности сей опытный образец «изделия», построенный, как было упомянуто, на основе в принципе правильных теоретических изысканий. Даже человекообразный облик Голема сегодня кажется уж не таким особенным достижением, — скорей даже это слабое место в конструкции, во всяком случае анахронизм: изделия робототехники современных поколений даже подчеркнуто неантропоморфны с виду, но, главное, по существу — мы давно не стремимся поощрять неуклюжим попыткам человека соперничать с размеренным ритмом работы машины. Но основное, на чем сразу заостряют внимание настоящие специалисты — этот робот неадаптивный; таким с высот современного уровня науки и техники представляется пражский Голем, снабженный только внешней памятью. По нашей классификации исполнителей, это «изделие» попадает в графу: «Специализированный робот», — и никак не дотягивает до тех великолепных образцов, у которых в техническом паспорте стоит отметка «интеллектуальный». Голем, с одной внешней программой на какой-то допотопной бумажке — образчик давно и безнадежно устаревший! Всё это, конечно, привело к тому самому сбою в работе, впрочем, об этом случае стало довольно широко известно далеко за пределами Праги.

Итак, возвратимся к самому curriculum vitae.36 Однажды Лев бен Бецалель, уходя из дома, как обычно оставил за себя этого charge d’affaires,37 или ближе к истине — ci-devant.38 На сей же раз, по-видимому увлеченный какой-то очередной талмудической мудростью, старый раввин забывает вынуть записку изо рта Голема. Вернувшись назад уже поздним вечером, хозяин неожиданно обнаруживает в своем доме буквально погром: не только одни дрова, но и вся мебель порублена в щепки, а этот enfant terrible,39 недавно обработавший топором всё деревянное, что ему попадалось под руку, еще продолжал заливать водой помещение: так что раввин его успел застать en flagrant delit.40 Чтобы в будущем не произошло еще чего-то более ужасного, раввину пришлось уничтожить своего глиняного раба. Согласно легенде, Бен Бецалелю лишь потребовалось стереть первую букву надписи на лбу истукана: было там начертано «эмет» («слово божие»), а вышло — «мет» («смерть»). И сразу пал Голлем.

Как понимаете, управляемость исполнителя зависит от способности самого «агрегата» оценивать ситуацию — или от отсутствия таковой способности. Вот какой философский вывод следует делать из поучительной истории о Големе, — вместо того, чтобы пенять на какую-то бумажку и знаки на ней: де пройденный этап, ориентация на внешнюю память устаревшего образца. Как мы видим, саму идею создания Голема обрекли кануть в реку забвения, в какую-нибудь там Лету, как выражаются поэты. Но, господа, вот тут-то и начинается, можно сказать, нить, завязка будущего грандиозного романа.

Перед человечеством открывается путь — не в призрачную мечту хилиастов, а в реальное будущее многотысячелетнее el dorado,41 где raison d’etre 42 не имеет прежних банальных препятствий, — и там предаваться радостям творчества в науках или искусствах, по своему выбору, получать высшее эстетическое удовлетворение. Уподобиться образом жизни разве древнегреческим богам на Олимпе: обзавестись bon ton 43 и fason de parle,44 приличествующим положению, а всю грязную работу и повседневную рутину возложить на безропотных и никогда не устающих големов. Не в этот ли заветный Город Солнца устремляло свои мечты человечество, изнемогающее от изнурительного рабского труда, чтобы как-то сводить концы с концами, влача свое полное лишений существование?

Но тут, уважаемые коллеги, во весь рост перед нами поднимается так называемый человеческий фактор, а если быть корректными — humani factor.45 Надо оговорить особо: factor 46 — не следует понимать так, что при каждой операции виртуального умножения конструктивного количества у нас возникают какие-то трудности при одушевлении собственных калькуляций. Однако проблема перемещается в куда более деликатную плоскость: это уже embarras der richesses,47 если так позволите выразиться. И возникает прелюбопытнейшая ситуация…

Широта компетенции или даже «творческих» возможностей, которыми мы наделяем исполнителей постоянно, или им передаем во временное пользование, резко увеличивают вероятность того или иного характера «непослушания» нашего подопечного. Больше возможностей — меньше склонность к безусловному приказу; как и у людей — чем выше интеллект, тем ненавистней подчинение. Итак, всякий раз нам приходится отдельно строить аналитическое продолжение для функции морали в проблемную области с целью регулирования взаимоотношений между элементами внутри Системы. Эта задача ждет от нас, ученых, не только приложения усилий, но и конкретных знаний. В самом деле, мы продолжаем рассматривать «думающих» исполнителей как собственных «механических рабов», одновременно предъявляя сразу два как будто противоположных требования: с одной стороны, «раб» должен быть в меру умным, а с другой — абсолютно послушным. Оговорюсь, что термин «рабство» используем мы обычно только формально; на практике же никакой «хозяин» не создает себе «раба», ибо все его претензии на обладание объектом не могут распространяться дальше его же компетенции. Впрочем, мы ведь тоже перекладываем на плечи умных машин изрядную долю труда, притом самого неблагодарного; так что хочешь, или не хочешь, а сравнение прямо напрашивается — именно так поступает рабовладелец по отношению к своему рабу…

— Товарищ Манилов, — аудитория перестала гудеть, когда заметила, как Чичиков поворачивает штангу и тянет за головку микрофон к себе. — Мы не открывали прения… Но коль скоро я опять оказался у микрофона… Возвращаюсь в ту исходную точку доклада, где были затронуты некоторые моральные аспекты нашей производственной базы, чтобы дополнительно обратить внимание на смысл некоторых выражений: не советовал бы я никому употреблять это слово «рабство». Упомянутые же проблемы при создании мыслящих «агрегатов» сводятся к одной процедуре, по разрешению конфликта для которой надо иметь возможность (и на уровне общего руководства обещаю свою поддержку) культивировать некоторую полезную противоречивость в своих взаимоотношениях с виртуальным исполнителем, не забывая и об этической проекции всей ситуационной конструкции; критерий устойчивости в системе человек-машина с такой обратной связью — это естественная и оправданная нечувствительность к ошибке в жизненном цикле первичного киберматического продукта, а следовательно и в осуществляемом процессе по управлению воспроизводства таковым. Через такой подход и только благодаря ему, «внутренняя» компонента управления (интимная сторона вопроса — будем говорить об этом прямо) получает возможность взаимодействовать с техносферой, минуя этап принятия и согласования решения, неизбежный при традиционном подходе к управлению подобными системами. Ведь, что греха таить, обычно мы любой интеллектуальный интерфейс сводили до уровня элементарного воздействия на вход исполнителя. Поскольку же исполнителем может являться только конструктивный объект, под понятием виртуальный подпадают также и «ансамбли», структурно организованные из «агрегатов» исполнителей.

Манилов: — «Минуя этап принятия и согласования решения…» — я правильно вас цитирую?

Чичиков: — Да. И получает возможность взаимодействовать с техносферой…

Манилов: — Итак, минуя — то есть непосредственно, следовательно — оперативно. Итак, перехожу на конкретику: куда подевался тот Голлем — это на самом деле никому неизвестно, разные слухи ходят; например, что останки его были сохранены — дабы Голема оживлять, если погромы начнутся. Но, не прошло, можете представить себе, двух каких-то месяцев, как объявилась в Карибском море шайка английских пиратов, и капитан-то этой шайки был, не кто другой...

Чичиков: — Позволь, товарищ Манилов, ведь этот Голем, ты сам сказал, на глиняных был ногах? Неувязочка…

Манилов: — Ну, это же так, только красивая метафора… для тех, кого приучили верить газетам; но там же попадается и материал презанятный, скажем, одна легенда… Мол, в Англии уже усовершенствована была механика, изобрели деревянные ноги и на одну такую поставили одноногого Джо, как в шайке потом прозвали прежнего Голема. Это сегодня в прессе публикуется, я даже специально выписку сделал: «… таким образом, при одном прикосновении к незаметной пружинке уносили эти ноги человека бог знает в какие места, так что после нигде и отыскать его нельзя было…»

Чичиков: — «Свежо предание, а верится с трудом…», — кажется, так писал кто-то из классиков, товарищ Манилов? Ну, да ладно, с темой пока закругляйся…

Манилов: — Хе-хе… Ну, тогда и самое время перейти к организационным вопросам…

Первое. Процесс научного познания всегда таит какие-то противоречия, это естественно, хотя бы поэтому на начальном этапе не избежать «ручного» управления в самом важном звене: каковым является, очевидно, организующий элемент, ответственный за передовую теорию. По такой причине аналитическое обоснование новейшего направления в киберматики, особо требующего подхода ex professo,48 имеет настоятельную потребность в кураторе самого высокого уровня; и я с этой высокой трибуны ставлю перед Руководством Прикладного Института этот организационный вопрос.

А еще, дорогие коллеги… — улучив момент, докладчик глотнул из прозрачного пластикового стаканчика (напиток из президиума на трибуну ему принес тот же самый «с иголочки» одетый секретарь). — Позвольте задержать ваше внимание на документике… а это.. ага… «Обращение руководства Нулевого Отдела Краснозн-н-н…» … гм, гм… простите.. (Манилов отглотнул еще и возвратил пустой стаканчик секретарю).


Друзья и коллеги! В деловой прозе коллектива Прикладного Института и всего научно-производственного объединения надежно и основательно закрепилось выражение: «процесс пошел!»

Эти хорошо понятные для каждого, кто хоть раз сидел у окошка дисплея, знаменательные слова стали столь привычными нашему уху, что сегодня далеко не каждый сотрудник организации отдает себе отчет, как прочно вошло их значение в нашу работу, жизнь и, наконец, в само мышление коллектива. А вошло оно с легкой руки самого Павла Ивановича Чичикова, нашего дорогого товарища по непростой работе над интеллектуальным продуктом и сложными «агрегатами», взвалившего на свои могучие плечи нелегкое бремя руководителя Нулевого Отдела и ответственную должность Генерального Директора.

А всё началось в первую же декаду становления нового подхода к проблемам в области Виртуального Интеллекта, в то незабываемое и теперь уже далекое утро, одновременно и близкое нашему сердцу, периода начала освоения СВМ (Серийная Виртуальная Машина), годовщина перехода на которую совсем уже не за горами. Тогда, как и многое великое, все происходило по-будничному и по-простому. В нашей коллективной памяти ярко запечатлелось то знаменательное число на календаре и предобеденный час, когда Павел Иванович в своем кабинете, скромно присев на край кресла перед персональным компьютером (в то время штучный во всем институте), замер на мгновение и, переведя дыхание еще раз, сказал тихо, без всякой помпезности, но так, чтобы мы все хорошо могли расслышать: «Эх! Лиха беда начало… ПРОЦЕСС ПОШЕЛ!» Затем он своей решительной рукой, не медля и не суетясь, директорским движением (понадобился один лишь указательный) включил свой персональный.

Не сразу и мы, аплодировавшие в тот знаменательный момент, разобрались, какой смысл заключали для каждого из нас эти скромные и доступные своей мыслью, но пророческие слова — ПРОЦЕСС ПОШЕЛ! Немного понадобилось времени для того, чтобы эхо вернулось, отразившись об исторические своды Актового Зала, а мы сумели расслышать в донесшемся отражении гениальное и метафорическое: vini, vidi, vici,49 — сокрытое прежде под обычной для всех нас повседневностью.

Потому что именно Павел Иванович — главный архитектор поистине революционных преобразований в Краснознаменном Институте. С его приходом к руководству наступила новая эпоха в строительстве интеллектуальной человеко-машинной системы — Виртуального Интеллекта. — Зачинатель и организатор передовой киберматической мысли, товарищ Чичиков смело выдвинул идею о научных приоритетах и виртуализации в области Интеллекта: проблемно ориентированной общечеловеческой информации над информацией специального назначения. Со всей ответственностью мы осознаем, что являемся свидетелями явления личности и ученого планетарного порядка значимости. И сегодня имеем право констатировать это, как факт, реально отражающий передовые позиции нашей науки.

Павел Иванович Чичиков — знамя грядущей эпохи, вдохновитель и организатор наших побед!

Да здравствует Универсум Виртуального Интеллекта!

Руководство Нулевого Отдела.

Последнее Манилов выдал на таком эмоциональном подъеме и с таким ораторским изыском — не забывая ни модуляции голоса, ни придыханий на нужном месте, — что, казалось, именно он своим искусством вывел уже безнадежно ватную аудиторию из перманентного сна: всех сразу бросило в какой-то раж! Может быть, подействовало еще и то, что сам бывший докладчик, продолжая занимать кафедру, стал энергично изображать битье в ладоши и, пользуясь на момент приставленной в качестве рупора ладонью, громко возглашать:

— …honoris causa!50

— …Приветствуем коллегу!..

— …vivat academia!..51

Как будто вихрь поднял с мест всех, без исключения — в президиуме, и даже среди населения подковы не сразу можно было заметить тех, кто бы оставался в креслах: без различия в должности, звании, степени и возраста — оба пола, как по мановении некой волшебной палочки, дружно покинули свои, еще за миг до того, казалось, неотложные занятия, и, различные по росту, весу и комплекции, в едином порыве сблизившись, сплотившись, даже породнившись общим темпераментом, стали существом — дышащим и живущим, трепетным, наконец подвластным одному лишь тому дуновению, как осенние листья в октябрьскую круговерть, — словом, окажись кто из нас с тобой, читатель, на той же подкове в Актовом, то автор не мог бы никому обещать, что этот же самый шквал воодушевления не увлечет кого-нибудь из находящихся с ним тогда рядом.

Буря разразилась наконец проливным дождем аплодисментов и громоподобными, но однако и довольно слаженными перекатами славословий. Павел Иванович Чичиков уже стоял и раскланивался, налево и направо; и не надобно быть особенно проницательным физиономистом, чтобы найти: ростом, фигурой (не тонкий, однако и не слишком, чтобы казаться толстым), а главное почти классически вылепленным лицом, с волевым античным подбородком, манерой держаться без позы, но властно, — всем обликом своим Павел Иванович, действительно очень сдает на портрет Наполеона, и особенно если он поворотится и станет боком. Да, видно, не даром кое-кто из свидетелей тех памятных событий в городе NN, о коих известно из поэмы, поведавшей всему свету о похождениях персонажа Чичикова, подметил такое сходство, полагаем, небезосновательно; да, ради пущей убедительности, и не с подачи острослова почтмейстера, этот же сметливый обыватель мог сам присочинить, будто это англичане, добра от которых русским и всегда-то не ждать, по случаю забросили к нам самого Наполеона Бонапарта, сбежавшего было с острова Елены, а вот нынче под видом южнорусского помещика объезжает города и веси Необъятной, и целью у него значится состряпать себя на скупке «мертвых душ» имя и состояния, чтобы затем выгодно жениться на красавице.

Овации, казалось, никак бы не смогли завершиться, если бы Павел Иванович сам, властным движением руки не усадил президиум; потом он сделал тот же самый знак, боком поворотившись к залу: «хватит — садитесь». Не успел Чичиков обернуться и поискать позади себя стул в президиуме, дабы опять на том водрузиться телом — шквал рукоплесканий, как по команде, оборвался; это произошло так же внезапно, как и когда-то началось. Уже размяв ладошки, сотрудники Прикладного Института, неторопливо и по-деловому возвращались к своему обычному времяпрепровождению на подкове: кто к газете, кто к иного рода нескучному занятию.


Purchase this book or download sample versions for your ebook reader.
(Pages 1-42 show above.)